евно ожидать потери кого-то из
  друзей. Под конец мы со страхом встречали появление любого
  вестника. Самый ветер с юга, казалось, дышал смертью. Эта
  леденящая мысль всецело завладела моей душой. Ни о чем другом я
  не мог говорить, думать или грезить во сне. Мой хозяин
  отличался меньшей впечателительностью и, хотя был сильно
  подавлен, всячески старался подбодрить меня. Его философский ум
  никогда не поддавался призракам. К реальным ужасам он был
  достаточно восприимчив, но их тени не вызывали у него страха.
   Его старания рассеять мое болезненное, мрачное настроение
  оказывались почти безуспешны по вине некоторых книг, которые я
  обнаружил в его библиотеке. Их содержание способно было вызвать
  к жизни все семена наследственных суеверий, таившиеся в моей
  душе. Я прочитал эти книги без его ведома, и он поэтому
  зачастую не мог понять причин, столь сильно действовавших на
  мое воображение.
   Любимой темой моих разговоров были приметы и знамения --
  веру в знамения я одно время готов был отстаивать почти
  всерьез.
   На эту тему у нас происходили долгие и оживленные споры;
  он говорил о полной беспочвенности подобных верований, я же
  утверждал, что убеждение, возникающее в народе совершенно
  стихийно -- никем не внушенное, -- само по себе содержит
  несомненную долю истины и имеет право на уважение.
   Дело в том, что вскоре по приезде в коттедж со мной
  произошло нечто до того необъяснимое