стосердечностью француза, рассказывающего вам о себе. Поразила
  меня и обширная начитанность Дюпена, а главное - я не мог не
  восхищаться неудержимым жаром и свежестью его воображения.
  
  Я жил тогда в Париже совершенно особыми интересами и, чувствуя,
  что общество такого человека неоценимая для меня находка, не
  замедлил ему в этом признаться. Вскоре у нас возникло решение на
  время моего пребывания в Париже поселиться вместе; а поскольку
  обстоятельства мои были чуть получше, чем у Дюпена, то я снял с
  его согласия и обставил в духе столь милой нам обоим
  романтической меланхолии сильно пострадавший от времени дом
  причудливой архитектуры в уединенном уголке Сен-Жерменского
  предместья; давно покинутый хозяевами из-за каких-то суеверных
  преданий, в суть которых мы не стали вдаваться, он клонился к
  упадку.
  
  Если бы наш образ жизни в этой обители стал известен миру, нас
  сочли бы маньяками, хоть и безобидными маньяками. Наше уединение
  было полным. Мы никого не хотели видеть. Я скрыл от друзей свой
  новый адрес, а Дюпен давно порвал с Парижем, да и Париж не
  вспоминал о нем. Мы жили только в себе и для себя.
  
  Одной из фантастических причуд моего друга - ибо как еще это
  назвать? - была влюбленность в ночь, в ее особое очарование; и
  я покорно принял эту bizarrerie [Странность, чудачестве
  (франц.).] как принимал и все другие, самозабвенно отдаваясь
  прихотям друга. Темноликая богиня то и дело покидала нас, и,
  чтобы не лишаться ее милостей, мы прибегали к бутафории: при
  первом проблеске