блеске зари захлопывали тяжелые ставни старого дома и
  зажигали два-три светильника, которые, курясь благовониями,
  изливали тусклое, призрачное сияние. В их бледном свете мы
  предавались грезам, читали, писали, беседовали, пока звон часов
  не возвещал нам приход истинной Тьмы. И тогда мы рука об руку
  выходили на улицу, продолжая дневной разговор или бесцельно
  бродили до поздней ночи, находя в мелькающих огнях и тенях
  большого города ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов,
  какую дарит тихое созерцание-
  
  В такие минуты я не мог не восхищаться аналитическим дарованием
  Дюпена, хотя и понимал, что это лишь неотъемлемое следствие ярко
  выраженной умозрительности его мышления. Да и Дюпену, видимо,
  нравилось упражнять эти способности, если не блистать ими, и он,
  не чинясь, признавался мне, сколько радости это ему доставляет.
  Не раз хвалился он с довольным смешком, что люди в большинстве
  для него - открытая книга, и тут же приводил ошеломляющие
  доказательства того, как ясно он читает в моей душе. В подобных
  случаях мне чудилась в нем какая-то холодность и отрешенность;
  пустой, ничего не выражающий взгляд его был устремлен куда-то
  вдаль, а голос, сочный тенор, срывался на фальцет и звучал бы
  раздраженно, если бы не четкая дикция и спокойный тон. Наблюдая
  его в эти минуты, я часто вспоминал старинное учение о
  двойственности души и забавлялся мыслью о двух Дюпенах:
  созидающем и расчленяющем.
  
  Из сказанного отнюдь не следует, что разговор здесь пойдет о
  неких чудесах; я также