амерен романтизировать своего героя.
  Описанные черты моего приятеля-француза были только следствием
  перевозбужденного, а может быть, и больного ума. Но о характере
  его замечаний вам лучше поведает живой пример.
  
  Как-то вечером гуляли мы по необычайно длинной грязной улице в
  окрестностях Пале-Рояля. Каждый думал, по-видимому, о своем, и в
  течение четверти часа никто из нас не проронил ни слова. Как
  вдруг Дюпен, словно невзначай, сказал:
  
  - Куда ему, такому заморышу! Лучше б он попытал счастья в театре
  "Варьете".
  
  - Вот именно, - ответил я машинально.
  
  Я так задумался, что не сразу сообразил, как удачно слова Дюпена
  совпали с моими мыслями. Но тут же опомнился, и удивлению моему
  не было границ.
  
  - Дюпен, - сказал я серьезно, - это выше моего понимания.
  Сказать по чести, я поражен, я просто ушам своим не верю. Как вы
  догадались, что я думал о... - Тут я остановился, чтобы
  увериться, точно ли он знает, о ком я думал.
  
  - ...о Шантильи, - закончил он. - Почему же вы запнулись? Вы
  говорили себе, что при его тщедушном сложении нечего ему было
  соваться в трагики.
  
  Да, это и составляло предмет моих размышлений. Шантильи, qu0ndam
  [Некогда (лат.).] сапожник с улицы Сен-Дени, помешавшийся на
  театре, недавно дебютировал в роли Ксеркса в одноименной
  трагедии Кребийона и был за все свои старания жестоко освистан.
  
  - Объясните мне, ради бога, свой метод, - настаивал я, - если он
  у вас есть и если вы с его помощью так безошибочно прочли мои
  мысли. - Признаться, я даже старался