лошадях. На
  этом разговор наш оборвался. Когда же мы вышли сюда, на эту
  улицу, выскочивший откуда-то зеленщик с большой корзиной яблок
  на голове пробежал мимо и второпях толкнул вас на груду
  булыжника, сваленного там, где каменщики чинили мостовую. Вы
  споткнулись о камень, поскользнулись, слегка насупились,
  пробормотали что-то, еще раз оглянулись на груду булыжника и
  молча зашагали дальше. Я не то чтобы следил за вами: просто
  наблюдательность стала за последнее время моей второй натурой.
  
  Вы упорно не поднимали глаз и только косились на выбоины и
  трещины в панели (из чего я заключил, что вы все еще думаете о
  булыжнике), пока мы не поравнялись с переулком, который носит
  имя Ламартина и вымощен на новый лад - плотно пригнанными
  плитками, уложенными в шахматном порядке. Вы заметно повеселели,
  и по движению ваших губ я угадал слово "стереотомия" - термин,
  которым для пущей важности окрестили такое мощение. Я понимал,
  что слово "стереотомия" должно навести вас на мысль об атомах и,
  кстати, об учении Эпикура; а поскольку это было темой нашего
  недавнего разговора - я еще доказывал вам, как разительно
  смутные догадки благородного грека подтверждаются выводами
  современной космогонии по части небесных туманностей, в чем
  никто еще не отдал ему должного, - то я так и ждал, что вы
  устремите глаза на огромную туманность в созвездии Ориона. И вы
  действительно посмотрели вверх, чем показали, что я безошибочно
  иду по вашему следу. Кстати, в злобном выпаде против Шантильи во
  вчерашнем