м пути мой спутник еще
  наведался в редакцию одной из утренних газет.
  
  Я уже рассказал здесь о многообразных причудах моего друга и о
  том, как je les menageais [Я им потакал (франц.).] -
  соответствующее английское выражение не приходит мне в голову.
  Сейчас он был явно не в настроении обсуждать убийство и
  заговорил о нем только назавтра, в полдень. Начав без
  предисловий, он огорошил меня вопросом: не заметил ли я чего-то
  особенного в этой картине зверской жестокости?
  
  "Особенного" он сказал таким тоном, что я невольно содрогнулся.
  
  - Нет, ничего особенного, - сказал я, - по сравнению с тем,
  конечно, что мы читали в газете.
  
  - Боюсь, что в газетном отчете отсутствует главное, - возразил
  Дюпен, - то чувство невыразимого ужаса, которым веет от этого
  происшествия. Но бог с ним, с этим дурацким листком и его
  праздными домыслами. Мне думается, загадку объявили неразрешимой
  как раз на том основании, которое помогает ее решить: я имею в
  виду чудовищное, что наблюдается здесь во всем. Полицейских
  смущает кажущееся отсутствие побудительных мотивов, и не столько
  самого убийства, сколько его жестокости. К тому же они не могут
  справиться с таким будто бы непримиримым противоречием:
  свидетели слышали спорящие голоса, а между тем наверху, кроме
  убитой мадемуазель Л'Эспанэ, никого не оказалось. Но и бежать
  убийцы не могли - другого выхода нет, свидетели непременно
  увидели бы их, поднимаясь по лестнице. Невообразимый хаос в
  спальне; труп, который кто-то ухитрился затолкать в дымоход,