сь в монологе.
  Я уже упоминал о присущей ему временами отрешенности. Он
  адресовался ко мне и, следовательно, говорил негромко, но что-то
  в его интонации звучало так, точно он обращается к кому-то
  вдалеке. Пустой, ничего не выражающий взгляд его упирался в
  стену.
  
  - Показаниями установлено, - продолжал Дюпен, - что спорящие
  голоса, которые свидетели слышали па лестнице, не принадлежали
  обеим женщинам. А значит, отпадает версия, будто мадам Л'Эспанэ
  убила дочь, а потом лишила себя жизни. Я говорю об этом, лишь
  чтобы показать ход своих рассуждений: у мадам Л'Эспанэ не
  хватило бы, конечно, сил засунуть труп дочери в дымоход, где он
  был найден, а истязания, которым подверглась она сама, исключают
  всякую мысль о самоубийстве. Отсюда следует, что убийство
  совершено какой-то третьей стороной, и спорящие голоса с полной
  очевидностью принадлежали этой третьей стороне. А теперь
  обратимся не ко всей части показаний, касающихся обоих голосов,
  а только к известной их особенности. Скажите, вас ничто не
  удивило?
  
  - Все свидетели, - отвечал я, - согласны в том, что хриплый
  голос принадлежал французу, тогда как насчет визгливого или
  резкого, как кто-то выразился, мнения разошлись.
  
  - Вы говорите о показаниях вообще, - возразил Дюпен, - а не об
  их отличительной особенности. Вы не заметили самого
  характерного. А следовало бы заметить! Свидетели, как вы
  правильно указали, все одного мнения относительно хриплого
  голоса; тут полное единодушие. Что же до визгливого голоса, то
  удивительно