ье; справиться на пятом этаже".
  
  - Как же вы узнали, - спросил я, - что человек этот матрос с
  мальтийского корабля?
  
  - Я этого не знаю, - возразил Дюпен. - И далеко не уверен в
  этом. Но вот обрывок ленты, посмотрите, как она засалена, да и с
  виду напоминает те, какими матросы завязывают волосы, - вы
  знаете эти излюбленные моряками queues [Здесь: косицы;
  буквально: хвосты (франц.).]. К тому же таким узлом мог завязать
  ее только моряк, скорее всего мальтиец. Я нашел эту ленту под
  громоотводом. Вряд ли она принадлежала одной из убитых женщин.
  Но даже если я ошибаюсь и хозяин ленты не мальтийский моряк, то
  нет большой беды в том, что я сослался на это в своем
  объявлении. Если я ошибся, матрос подумает, что кто-то ввел меня
  в заблуждение, и особенно задумываться тут не станет. Если же я
  прав - это козырь в моих руках. Как очевидец, хоть и не
  соучастник убийства, француз, конечно, не раз подумает, прежде
  чем пойдет по объявлению. Вот как он станет рассуждать: "Я не
  виновен; к тому ж человек я бедный; орангутанг и вообще-то в
  большой цене, а для меня это целое состояние, зачем же терять
  его из-за пустой мнительности. Вот он рядом, только руку
  протянуть. Его нашли в Булонском лесу, далеко от места, где
  произошло убийство. Никому и в голову не придет, что такие
  страсти мог натворить дикий зверь. Полиции ввек не догадаться,
  как это случилось. Но хотя бы обезьяну и выследили - попробуй
  докажи, что я что-то знаю; а хоть бы и знал, я не виноват.
  Главное, кому-то я уже известен. В