иветствовал его Дюпен. - Вы, конечно,
  за орангутангом? По правде говоря, вам позавидуешь: великолепный
  экземпляр, и, должно быть, ценный. Сколько ему лет, как вы
  считаете?
  
  Матрос вздохнул с облегчением. Видно, у него гора свалилась с
  плеч.
  
  - Вот уж не знаю, - ответил он развязным тоном. - Годика
  четыре-пять - не больше. Он здесь, в доме?
  
  - Где там, у нас не нашлось такого помещения. Мы сдали его на
  извозчичий двор на улице Дюбур, совсем рядом. Приходите за ним
  завтра. Вам, конечно, нетрудно будет удостоверить свои права?
  
  - За этим дело не станет, мосье!
  
  - Прямо жалко расстаться с ним, - продолжал Дюпен.
  
  - Не думайте, мосье, что вы хлопотали задаром, - заверил его
  матрос. - У меня тоже совесть есть. Я охотно уплачу вам за
  труды, по силе возможности, конечно. Столкуемся!
  
  - Что ж, - сказал мой друг, - очень порядочно с вашей стороны.
  Дайте-ка я соображу, сколько с вас взять. А впрочем, не нужно
  мне денег; расскажите нам лучше, что вам известно об убийстве на
  улице Морг.
  
  Последнее он сказал негромко, но очень спокойно. Так же спокойно
  подошел к двери, запер ее и положил ключ в карман; потом достал
  из бокового кармана пистолет и без шума и волнения положил на
  стол.
  
  Лицо матроса побагровело, казалось, он борется с удушьем.
  Инстинктивно он вскочил и схватился за дубинку, но тут же рухнул
  на стул, дрожа всем телом, смертельно бледный. Он не произнес ни
  слова. Мне было от души его жаль.
  
  - Зря пугаетесь, приятель, - успокоил его Дюпен. - Мы ничего
  плохого