икмахеру, поигрывал бритвой
  перед самым ее носом. Дочь лежала на полу без движения, в
  глубоком обмороке. Крики и сопротивление старухи, стоившие ей
  вырванных волос, изменили, быть может, и мирные поначалу
  намерения орангутанга, разбудив в нем ярость. Сильным взмахом
  мускулистой руки он чуть не снес ей голову. При виде крови гнев
  зверя перешел в неистовство. Глаза его пылали, как раскаленные
  угли. Скрежеща зубами, набросился он на девушку, вцепился ей
  страшными когтями в горло и душил, пока та не испустила дух.
  Озираясь в бешенстве, обезьяна увидела маячившее в глубине над
  изголовьем кровати помертвелое от ужаса лицо хозяина.
  Остервенение зверя, видимо не забывшего о грозном хлысте,
  мгновенно сменилось страхом. Чувствуя себя виноватым и боясь
  наказания, орангутанг, верно, решил скрыть свои кровавые
  проделки и панически заметался по комнате, ломая и опрокидывая
  мебель, сбрасывая с кровати подушки и одеяла. Наконец он схватил
  труп девушки и затолкал его в дымоход камина, где его потом и
  обнаружили, а труп старухи не долго думая швырнул за окно.
  
  Когда обезьяна со своей истерзанной ношей показалась в окне,
  матрос так и обмер и не столько спустился, сколько съехал вниз
  по громоотводу и бросился бежать домой, страшась последствий
  кровавой бойни и отложив до лучших времен попечение о дальнейшей
  судьбе своей питомицы. Испуганные восклицания потрясенного
  француза и злобное бормотание разъяренной твари и были теми
  голосами, которые слышали поднимавшиеся по лестнице люди.
  
  Вот,