евалье С.-Огюста Дюпена, мне и в голову не
  приходило, что я когда-нибудь вновь вернусь к этой теме. Именно
  это описание было моей целью, и она нашла свое полное
  осуществление в рассказе о прихотливой цепи происшествий,
  которые позволили раскрыться особому таланту Дюпена. Я мог бы
  привести и другие примеры, но они не доказали бы ничего, кроме
  уже доказанного. Однако удивительный поворот недавних событий
  нежданно открыл мне новые подробности, которые облекаются в
  подобие вынужденной исповеди. После того, что мне довелось
  услышать совсем недавно, было бы странно, если бы я продолжал
  хранить молчание относительно того, что я слышал и видел задолго
  перед этим.
  
  Раскрыв тайну трагической гибели мадам Л'Эспанэ и ее дочери,
  шевалье тотчас выбросил все это дело из головы и возвратился к
  привычным меланхолическим раздумьям. Его настроение вполне
  отвечало моему неизменному тяготению к отрешенности, и, как
  прежде замкнувшись в нашем тихом приюте в предместье Сен-Жермен,
  мы оставили Будущее на волю судьбы и предались безмятежному
  спокойствию Настоящего, творя грезы из окружающего нас скучного
  мира.
  
  Но эти грезы время от времени нарушались. Нетрудно догадаться,
  что роль моего друга в драме, разыгравшейся на улице Морг, не
  могла не произвести значительного впечатления на парижскую
  полицию. У ее агентов имя Дюпена превратилось в присловье. Того
  простого хода рассуждений, который помог ему раскрыть тайну, он,
  кроме меня, не сообщил никому - даже префекту, - а потому не
  удивительно,