глаза всего общества, и нет жертвы, которую он не принес бы ради
  раскрытия тайны. Свою несколько витиеватую речь он заключил
  комплиментом касательно того, что соизволил назвать "тактом"
  Дюпена, и обратился к моему другу с прямым и, бесспорно, щедрым
  предложением, о котором я не считаю себя вправе сообщить
  что-либо, но которое не имеет ни малейшего отношения к
  непосредственной теме моего повествования.
  
  Комплимент мой друг по мере сил отклонил, но на предложение
  тотчас согласился, хотя его выгоды оставались пока условными.
  Покончив с этим, префект немедленно принялся излагать свою
  собственную точку зрения, уснащая объяснение многочисленными
  рассуждениями, касавшимися обстоятельств дела, о которых мы еще
  ничего не знали. Он говорил долго, проявляя, без сомнения.
  немалую осведомленность, я иногда осмеливался высказать скромное
  предположение, а дремотные часы ночи проходили один за другим.
  Дюпен неподвижно сидел в своем кресле, как истое воплощение
  почтительного внимания. На нем были очки, и, исподтишка
  заглядывая под их зеленые стекла, я вновь и вновь убеждался, что
  мой друг крепко спит, - ничем себя не выдав, он так и проспал
  все семь свинцово-медлительных часов, по истечении которых
  префект наконец удалился.
  
  Утром я получил в префектуре полное изложение всех собранных
  фактов, а в газетных редакциях - экземпляры всех газет, в
  которых были опубликованы какие бы то ни было сведения об этой
  трагедии. Очищенная от всех безусловно опровергнутых выдумок,
  история выглядела