о не возникает стремление к
  благосостоянию, но нами движет, и весьма сильно, чувство прямо
  противоположное.
   Обращение к собственной душе окажется, в конце концов, лучшим ответом
  на только что отмеченную софистику. Всякий, кто доверчиво и внимательно
  вопрошает свою душу, не будет отрицать, что особенность, о которой идет
  речь, безусловно, коренная черта. Она непостижима столь же, сколь и
  очевидна. Нет человека, который когда-нибудь не мучился бы, например,
  непреоборимым желанием истерзать слушателя многословием своих речей.
  Говорящий сознает, что вызывает недовольство; он всемерно хочет угодить
  собеседнику; обычно он изъясняется кратко, точно и ясно; самые лаконичные
  и легкие фразы вертятся у него на языке; лишь с трудом он удерживается от
  их произнесения; он боится разгневать того, к кому обращается; и все же
  его поражает мысль, что если он будет отклоняться от своего предмета и
  нанизывать отступления, то гнев может возникнуть. Одной подобной мысли
  достаточно. Неясный порыв вырастает в желание, желание - в стремление,
  стремление - в неудержимую жажду, и жажда эта (к глубокому огорчению и
  сожалению говорящего), несмотря на все могущие возникнуть последствия,
  удовлетворяется.
   Перед нами работа, требующая скорейшего выполнения. Мы знаем, что
  оттягивать ее гибельно. Мы слышим трубный зов: то кличет нас к
  немедленной, энергической деятельности важнейшее, переломное событие всей
  нашей