ей жизни. Мы пылаем, снедаемые нетерпением, мы жаждем приняться за труд
  - предвкушение его славного итога воспламеняет нам душу. Работа должна
  быть, будет сделана сегодня, и все же мы откладываем ее на завтра; а
  почему? Ответа нет, кроме того, что мы испытываем желание поступить
  наперекор, сами не понимая почему. Наступает завтра, а с ним еще более
  нетерпеливое желание исполнить свой долг, но по мере роста нетерпения
  приходит также безымянное, прямо-таки ужасающее - потому что непостижимое
  - желание медлить. Это желание усиливается, пока пролетают мгновения.
  Близок последний час. Мы содрогаемся от буйства борьбы, проходящей внутри
  нас, борьбы определенного с неопределенным, материи с тенью. Но если
  единоборство зашло так далеко, то побеждает тень, и мы напрасно боремся.
  Бьют часы, и это похоронный звон по нашему благополучию. В то же время это
  петушиный крик для призрака, овладевшего нами. Он исчезает - его нет - мы
  свободны. Теперь мы готовы трудиться. Увы, слишком поздно!
   Мы стоим на краю пропасти. Мы всматриваемся в бездну - мы начинаем
  ощущать дурноту и головокружение. Наш первый порыв - отдалиться от
  опасности. Непонятно почему, мы остаемся. Постепенно дурнота,
  головокружение и страх сливаются в некое облако - облако чувства, которому
  нельзя отыскать название. Мало-помалу, едва заметно, это облако принимает
  очертание, подобно дыму, что вырвался из бутылки, заключавшей джинна, как
  сказано в "Тысяче