сказочных пределах, во дворце воображения, сразу же одиноким схимником
  мысли и книгочеем, то ничего нет удивительного, что на окружающую жизнь
  я смотрел пристально-неподвижным взглядом, что отрочество свое я провел
  за книгами, что, забывшись в грезах, не заметил, как прошла юность; но
  когда, с годами, подступившая зрелость застала меня все там же, в отчем
  доме, то поистине странно было, как тогда вся жизнь моя замерла, и
  удивительно, как все установившиеся было представления поменялись в моем
  уме местами. Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением и
  не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только
  составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине
  самим бытием, единственным и непреложным.
  
  ***
  
   Береника доводилась мне кузиной, мы росли вместе, под одной крышей.
  Но по-разному росли мы: я - хилый и болезненный, погруженный в сумерки;
  она - стремительная, прелестная; в ней жизнь била ключом, ей - только бы
  и резвиться на склонах холмов, мне - все корпеть над книгами
  отшельником; я - ушедший в себя, предавшийся всем своим существом
  изнуряющим, мучительным думам; она - беззаботно порхающая по жизни, не
  помышляя ни о тенях, которые могут лечь у ней на пути, ни о безмолвном
  полете часов, у которых крылья воронов. Береника!., я зову ее: Береника!
  - ив ответ на это имя из серых руин моей памяти вихрем взвивается рой
  воспоминаний! Ах, как сейчас вижу ее перед собой, как в