ни юности,
  когда она еще не знала ни горя, ни печалей! О, красота несказанная,
  волшебница! О, сильф в чащах Арнгейма! О, наяда, плещущаяся в струях! А
  дальше.., дальше только тайна и ужас, и повесть, которой лучше бы
  оставаться не рассказанной. Болезнь, роковая болезнь обрушилась на нее,
  как смерч, и все в ней переменилось до неузнаваемости у меня на глазах,
  а демон превращения вторгся и ей в душу, исказив ее нрав и привычки, но
  самой коварной и страшной была в ней подмена ее самой. Увы! разрушитель
  пришел и ушел! а жертва - где она? Я теперь и не знал, кто это... Во
  всяком случае, то была уже не Береника!
   Из множества недугов, вызванных первым и самым роковым, произведшим
  такой страшный переворот в душевном и физическом состоянии моей кузины,
  как особенно мучительный и от которого нет никаких средств, следует
  упомянуть некую особую форму эпилепсии, припадки которой нередко
  заканчивались трансом, почти неотличимым от смерти; приходила в себя она
  по большей части с поразительной внезапностью. А тем временем
  собственная моя болезнь - ибо мне велели иначе ее и не именовать - так
  вот, собственная моя болезнь тем временем стремительно одолевала меня и
  вылилась, наконец, в какую-то еще невиданную и необычайную форму
  мономании, становившейся час от часу и что ни миг, то сильнее и взявшей
  надо мной в конце концов непостижимую власть. Эта мономания, если можно
  так назвать ее, состояла в болезненной раздражительности