от прикосновения
  цветка, который зовется асфоделью. И хотя, на самый поверхностный
  взгляд, может показаться само собой разумеющимся, что перемена,
  произведенная в душевном состоянии Береники ее губительным недугом,
  должна была бы доставить обильную пищу самым лихорадочным и безумным из
  тех размышлений, которые я с немалым трудом пытался охарактеризовать; но
  ничего подобного на самом деле не было. Правда, когда у меня наступали
  полосы просветления, мне было больно видеть ее жалкое состояние, и,
  потрясенный до глубины души крушением этой благородной и светлой жизни,
  я, конечно же, то и дело предавался горестным думам о чудодейственных
  силах, которые произвели такую невероятную перемену с такой
  молниеносностью. Но на эти размышления мои собственные странности как
  раз не накладывали своего отпечатка; так же точно думало бы на моем
  месте большинство нормальных представителей рода человеческого.
  Оставаясь верным себе, мой расстроенный разум жадно упивался переменами
  в ее облике, которые хотя сказывались не столь уж заметно на физическом
  ее состоянии, но меня как раз и поражали более всего таинственной и
  жуткой подменой в этом существе его самого.
   В самые золотые дни, какие знала ее необыкновенная красота, я не
  любил ее; конечно, именно так и было. При том отчужденном и совершенно
  необычном существовании, которое я вел, сердечных переживаний я не знал,
  и все увлечения мои были всегда чисто головными.