шить. Она стояла молча, а я.., я ни за что на свете не смог бы ничего
  вымолвить! Ледяной холод охватил меня с головы до ног; невыносимая
  тревога сжала сердце, а затем меня захватило жгучее любопытство и,
  откинувшись на спинку стула, я на какое-то время замер и затаил дыхание,
  не сводя с нее глаз. Увы! Вся она была чрезвычайно истощена, и ни одна
  линия ее фигуры ни единым намеком не выдавала прежней Береники. Мой
  жадный взгляд обратился к ее лицу.
   Лоб ее был высок, мертвенно бледен и на редкость ясен, волна некогда
  черных как смоль волос спадала на лоб, запавшие виски были скрыты
  густыми кудрями, переходящими в огненно-желтый цвет, и эта причудливость
  окраски резко дисгармонировала с печалью всего ее облика. Глаза были
  неживые, погасшие и, казалось, без зрачков, и, невольно избегая их
  стеклянного взгляда, я стал рассматривать ее истончившиеся, увядшие
  губы. Они раздвинулись, и в этой загадочной улыбке взору моему медленно
  открылись зубы преображенной Береники. Век бы мне на них не смотреть, о
  Господи, а взглянув, тут же бы и умереть!
  
  ***
  
   Опомнился я оттого, что хлопнула дверь, и, подняв глаза, я увидел,
  что кузина вышла из комнаты. Но из разоренного чертога моего сознания
  все не исчезало и, увы! уже не изгнать его было оттуда, - жуткое белое
  сияние ее зубов. Ни пятнышка на их глянце, ни единого потускнения на
  эмали, ни зазубринки по краям - и я забыл все, кроме этой ее мимолетной
  улыбки, которая осталась в