мяти, словно выжженная огнем. Я видел их
  теперь даже ясней, чем когда смотрел на них. Зубы! зубы!.., вот они,
  передо мной, и здесь, и там, и всюду, и до того ясно, что дотронуться
  впору; длинные, узкие, ослепительно белые, в обрамлении бескровных,
  искривленных мукой губ, как в ту минуту, когда она улыбнулась мне. А
  дальше мономания моя дошла до полного исступления, и я тщетно силился
  справиться с ее необъяснимой и всесильной властью. Чего только нет в
  подлунном мире, а я только об этих зубах и мог думать. Они манили меня,
  как безумца, одержимого одной лишь страстью. И видение это поглотило
  интерес ко всему на свете, так что все остальное потеряло всякое
  значение. Они мерещились мне, они, только они со всей их
  неповторимостью, стали смыслом всей моей душевной жизни. Мысленным
  взором я видел их то при одном освещении, то при другом. Рассматривай
  вал то в одном ракурсе, то в другом. Я присматривался к их форме и
  строению. Подолгу вникал в особенности каждого в отдельности. Размышлял,
  сличая один с другим. И вот, во власти видений, весь дрожа, я уже
  открывал в них способность что-то понимать, чувствовать и, более того, -
  иметь свое, независимое от губ, доброе или недоброе выражение. О
  мадемуазель Салле говорили: "que t0us ses pas etaient ties sentiments"
  <Что каждый ее шаг исполнен чувства (франц.).>; а я же насчет Береники
  был убежден В еще большей степени, "que t0utes ses dents etaient