енику схоронили сразу после завтрака. Но что было после, все это
  тоскливое время, я понятия не имел или, во всяком случае, не представлял
  себе хоть сколько-нибудь ясно. Но память о сне захлестывала жутью, - тем
  более гнетущей, что она была необъяснима, ужасом, еще более чудовищным
  из-за безотчетности. То была страшная страница истории моего
  существования, вся исписанная неразборчивыми, пугающими" бессвязными
  воспоминаниями. Я пытался расшифровать их, но ничего не получалось;
  однако же все это время, все снова и снова, словно отголосок какого-то
  давно умолкшего звука, мне вдруг начинало чудиться, что я слышу
  переходящий в визг пронзительный женский крик. Я в чем-то замешан; в чем
  же именно? Я задавал себе этот вопрос вслух. И многоголосое эхо комнаты
  шепотом вторило мне: "В чем же?" На столе близ меня горела лампа, а
  возле нее лежала какая-то коробочка. Обычная шкатулка, ничего
  особенного, и я ее видел уже не раз, потому что принадлежала она нашему
  семейному врачу; но как она попала сюда, ко мне на стол, и почему, когда
  я смотрел на нее, меня вдруг стала бить дрожь? Разобраться ни в том, ни
  в другом никак не удавалось, и в конце концов взгляд мой упал на
  раскрытую книгу и остановился на подчеркнутой фразе. То были слова поэта
  Ибн-Зайата, странные и простые: "Dicebant niihi s0dales, si sepulchrum
  amicae visitarem, curas mea aliquantulum f0re levatas". Но почему же,
  когда они дошли до моего сознания, волосы