ебе значительную примесь
  diablerie <Дьявольщины (франц.)> излюбленных им германских авторов.
  Войти в маленькое Cafe в cul-de-sac Le Febvre означало в эпоху нашего
  рассказа войти в sanctum <Святилище (лат ) > гения А Бон-Бон был гением.
  Не было в Руане s0us-cuisinier <Поваренка (франц.)>, который не сказал
  бы вам, что Бон-Бон был гением. Даже его кошка знала это и не позволяла
  себе размахивать хвостом в присутствии гения. Его огромный пудель был
  знаком с этим фактом и при приближении своего хозяина выражал чувство
  собственного ничтожества смиренной благовоспитанностью, опаданьем ушей и
  опусканием нижней челюсти в манере, не вовсе недостойной собаки.
  Впрочем, верно, что многое в этом привычном уважении надлежало бы
  приписать внешности метафизика. Выдающаяся наружность, должен я сказать,
  действует даже на животных, и я готов допустить, что многое во внешнем
  человеческом облике restaurateur был рассчитано на то, чтобы производить
  впечатление на четвероногих. От великого коротышки - да будет мне
  дозволено употребить столь двусмысленное выражение - веет какой-то
  особой царственностью, которую чисто физические объемы сами по себе ни
  при каких обстоятельствах создать не способны. Бон-Бон едва достигал
  трех футов роста, и если голова его была преуморительно мала, то все же
  было невозможно созерцать округлость его живота, не ощущая великолепия,
  граничащего с возвышенным. В его размерах собакам и людям надлежало
  усматривать