разить какое-либо сочетание черт, даже самое
  сложное, способное производить столь полное и неповторимое впечатление
  безграничной гордости, достоинства и покоя.
   Несомненно, из вышеуказанного можно вывести, что барон относился к
  тем диковинным людям, встречающимся время от времени, которые делают
  науку мистификации предметом своих изучении и делом всей своей жизни.
  Особое направление ума инстинктивно обратило его к этой науке, а его
  наружность неимоверно облегчила ему претворение в действие его замыслов.
  Я непререкаемо убежден, что в прославленную пору, столь причудливо
  называемую временем владычества барона Ритцнера фон Юнга, ни один
  г-нский студент не мог хоть сколько-нибудь проникнуть в тайну его
  характера. Я и вправду держусь того мнения, что никто в университете,
  исключая меня, ни разу и не помыслил, будто он способен шутить словом
  или делом - скорее в этом заподозрили бы старого бульдога, сторожившего
  садовые ворота, призрак Гераклита или парик отставного профессора
  богословия. Так было, даже когда делалось очевидно, что самые дикие и
  непростительные выходки, шутовские бесчинства и плутни если не прямо
  исходили от него, то, во всяком случае, совершались при его
  посредничестве или потворстве. С позволения сказать, изящество его
  мистификаций состояло в его виртуозной способности (обусловленной почти
  инстинктивным постижением человеческой природы, а также беспримерным
  самообладанием)