ли
  тот, что держал барон. Наши кутежи у него были многочисленны, буйны,
  длительны и неизменно изобиловали событиями.
   Как-то раз мы затянули веселье почти до рассвета и выпили необычайно
  много. Помимо барона и меня, сборище состояло из семи или восьми
  человек, по большей части богатых молодых людей с весьма
  высокопоставленной родней, гордых своей знатностью и распираемых
  повышенным чувством чести. Они держались самых ультранемецких воззрений
  относительно дуэльного кодекса. Эти донкихотские понятия укрепились
  после знакомства с некоторыми недавними парижскими изданиями да после
  трех-четырех отчаянных и фатальных поединков в Г - не; так что беседа
  почти все время вертелась вокруг захватившей всех злобы дня. Барон, в
  начале вечера необыкновенно молчаливый и рассеянный, наконец, видимо,
  стряхнул с себя апатию, возглавил разговор и начал рассуждать о выгоде и
  особливо о красоте принятого кодекса дуэльных правил с жаром,
  красноречием, убедительностью и восторгом, что возбудило пылкий
  энтузиазм всех присутствующих и потрясло даже меня, отлично знавшего,
  что в душе барон презирал именно то, что превозносил, в особенности же
  фанфаронство дуэльных традиций он презирал глубочайшим образом, чего оно
  и заслуживает.
   Оглядываясь при паузе в речи барона (о которой мои читатели могут
  составить смутное представление, когда я скажу, что она походила на
  страстную, певучую, монотонную, но музыкальную