ную проповедническую манеру
  Колриджа), я заметил на лице одного из присутствующих признаки даже
  большей заинтересованности, нежели у всех остальных. Господин этот,
  которого назову Германном, был во всех смыслах оригинал - кроме, быть
  может, единственной частности, а именно той, что он был отменный дурак.
  Однако ему удалось приобрести в некоем узком университетском кругу
  репутацию глубокого мыслителя-метафизика и, кажется, к тому же
  наделенного даром логического мышления. Как дуэлянт он весьма
  прославился, даже в Г - не. Не припомню, сколько именно жертв пало от
  его руки, но их насчитывалось много. Он был несомненно смелый человек.
  Но особенно он гордился доскональным знанием дуэльного кодекса и своей
  утонченностью в вопросах чести. Это было его коньком. Ритцнера, вечно
  поглощенного поисками нелепого, его увлечение давно уж вызывало на
  мистификацию. Этого, однако, я тогда не знал, хотя и понял, что друг мой
  готовит какую-то проделку, наметив себе жертвой Германца.
   Пока Ритцнер продолжал рассуждения, или, скорее, монолог, я заметил,
  что взволнованность Германна все возрастает. Наконец, он заговорил,
  возражая против какой-то частности, на которой Ритцнер настаивал, и
  приводя свои доводы с мельчайшими подробностями. На это барон пространно
  отвечал (все еще держась преувеличенно патетического тона) и заключил
  свои слова, на мой взгляд, весьма бестактно, едкой и невежливой
  насмешкой. Тут Германн