н закусил удила. Это я мог понять по тщательной
  продуманности возражений. Отчетливо помню его последние слова. "Ваши
  мнения, барон фон Юнг, позвольте мне заметить, хотя и верны в целом, но
  во многих частностях деликатного свойства они дискредитируют и вас, и
  университет, к которому вы принадлежите. В некоторых частностях они
  недостойны даже серьезного опровержения. Я бы сказал больше, милостивый
  государь, ежели бы не боялся вас обидеть (тут говорящий ласково
  улыбнулся), я сказал бы, милостивый государь, что мнения ваши - не те,
  каких мы вправе ждать от благородного человека".
   Германн договорил эту двусмысленную фразу, и все взоры направились на
  барона. Он побледнел, затем густо покраснел; затем уронил носовой
  платок, и, пока он за ним нагибался, я, единственный за столом, успел
  заметить его лицо. Оно озарилось выражением присущей Ритцнеру
  насмешливости, выражением, которое он позволял себе обнаруживать лишь
  наедине со мною, переставая притворяться. Миг - и он выпрямился, став
  лицом к Германну; и столь полной и мгновенной перемены выражения я
  дотоле не видывал. Казалось, он задыхается от ярости, он побледнел, как
  мертвец. Какое-то время он молчал, как бы сдерживаясь. Наконец, когда
  это ему, как видно, удалось, он схватил стоявший рядом графин и
  проговорил, крепко сжав его: "Слова, кои вы, мингеер Германн, сочли
  приличным употребить, обращаясь ко мне, вызывают протест по столь многим
  причинам,