ть его попечениям сиделки и
  служителя, как вдруг язык его сильно задрожал. Это длилось несколько
  минут. Затем из неподвижных разинутых челюстей послышался голос - такой,
  что пытаться рассказать о нем было бы безумием. Есть, правда, два-три
  эпитета, которые отчасти можно к нему применить. Я могу, например,
  сказать, что звуки были хриплые, отрывистые, глухие, но описать этот
  кошмарный голос в целом невозможно по той простой причине, что подобные
  звуки никогда еще не оскорбляли человеческого слуха. Однако две
  особенности я счел тогда - и считаю сейчас - характерными, ибо они дают
  некоторое представление об их нездешнем звучании. Во-первых, голос
  доносился до нас - по крайней мере, до меня - словно издалека или из
  глубокого подземелья. Во-вторых (тут я боюсь оказаться совершенно
  непонятным), он действовал на слух так, как действует на наше осязание
  прикосновение чего-то студенистого или клейкого.
   Я говорю о "звуках" и "голосе". Этим я хочу сказать, что звуки были
  вполне - и даже пугающе - членораздельными. Мистер Вальдемар заговорил -
  явно в ответ на вопрос, заданный мною за несколько минут до того. Если
  читатель помнит, я спросил его, продолжает ли он спать. Он сказал:
   - Да - нет - я спал - а теперь - теперь - я умер.
   Никто из присутствующих не пытался скрыть и не отрицал потом
  невыразимого, леденящего ужаса, вызванного этими немногими словами. Мистер
  Л-л (студент-медик)