мешковины. А я-то хотел
  всадить лезвие в какую-нибудь щелочку между камнями, чтоб
  определить начало пути. Затруднение, правда, оказалось пустое,
  и лишь в тогдашней моей горячке оно представилось мне сначала
  неодолимым. Я отодрал толстую подрубку подола и положил его под
  прямым углом к стене. Пробираясь вдоль стены, я непременно
  наткнусь на нее, обойдя круг. Так я рассчитал. Но я не подумал
  ни о размерах темницы, ни о собственной своей слабости. Земля
  была сырая и скользкая. Я проковылял еще немного, споткнулся и
  упал. Изнеможение помешало мне подняться, и скоро меня одолел
  сон.
   Проснувшись, я вытянул руку и нащупал рядом ломоть хлеба и
  кувшин с водою. Я так был измучен, что не стал размышлять,
  откуда они взялись, но жадно осушил кувшин и съел хлеб. Скоро я
  снова побрел вдоль стены и с большим трудом наконец добрался до
  места, где лежала мешковина. До того, как я упал, я насчитал
  пятьдесят два шага, а после того, как встал и пошел сызнова,
  насчитал их сорок восемь. Значит, всего шагов получалось сто;
  и, положив на ярд по два шага, я заключил, что тюрьма моя имеет
  окружность в пятьдесят ярдов. Однако в стене оказалось и много
  углов, и я никак не мог догадаться о форме подземелья, ибо в
  голове у меня засела мысль, что здесь непременно подземелье.
   Мои расследованья были почти бесцельны и уж вовсе
  безнадежны, но странное любопытство побуждало меня их
  продолжать. Я отделился от стены и решил пересечь обнесенное