ий прилив,
  мой содрогнувшийся разум настигает и захлестывает сознание все той же
  жуткой опасности, все та же роковая, всеподчиняющая мысль.
   И, весь во власти этого наваждения, я замер недвижно. А почему? Я не
  решался шелохнуться. Я боялся убедиться, что на этот раз предназначенное
  мне все-таки сбылось, но в глубине души уже знал, что так оно и есть -
  свершилось. Отчаяние, подобного которому никакое иное бедствие не может
  вызвать, только отчаяние дало мне наконец решимость поднять отяжелевшие
  веки. Я открыл глаза. Было темно.., тьма-тьмущая. Я чувствовал, что
  приступ прошел. Я знал, что перелом в ходе болезни давно наступил. Я
  понимал, что зрение восстановлено, но не видел ни зги - одна только
  тьма, непроглядность и беспросветность вечной ночи.
   Я крикнул было, но губы и присохший к гортани язык судорожно силились
  издать крик, а голоса не было; легкие сдавило, словно на грудь мне
  взвалили целую гору, я задыхался, каждый глоток воздуха стоил таких
  усилий, что сердце заходилось.
   Приоткрыв рот, когда попытался закричать, я убедился, что челюсть у
  меня подвязана, как у покойника. Я почувствовал также, что лежу на
  каком-то жестком ложе, крепко стиснутый с боков. То я все не решался
  шевельнуть ни рукой, ни ногой, теперь же яростно взметнул вверх обе
  руки, лежавшие скрещенными на животе. Руки ударились в тяжелую доску,
  протянувшуюся надо мной не более чем в шести дюймах от лица. Все было
  ясно - меня все-таки упрятали