тали в гроб.
   И тут, когда отчаянию уже не было предела, светлым ангелом снизошла
  надежда - я вспомнил о предпринятых мной мерах предосторожности. Я весь
  подобрался и резко рванулся, силясь откинуть крышку гроба, - она не
  поддавалась. Я ощупал запястья в поисках веревки от колокола, но ее не
  было. Надежды-утешительницы как не бывало, и теперь отчаяние, еще более
  беспощадное, чем прежде, овладело мной полностью, ибо не мог же я не
  отдавать себе отчета в том, что значит отсутствие обивки, приготовленной
  мною столь любовно, а ко всему прочему, не оставляя ни малейшего
  сомнения, вдруг резко пахнуло сырой землей. Все стало беспощадно ясно: я
  лежал не в склепе. Приступ настиг меня где-то далеко от дома, среди
  чужих - где именно и каким образом, я не мог вспомнить; и незнакомые
  люди зарыли меня, как собаку, заколотили в простой гроб и навеки
  оставили глубоко, глубоко в какой-то плохонькой безымянной могиле.
   Как только эта страшная мысль проникла в сознание, я снова закричал,
  что было мочи. И на этот раз - во весь голос. Долгий, дикий, неумолчный
  крик, вопль смертельной муки отдался по всему царству подземной ночи.
   - Эй! эй, ты, - отозвался чей-то грубый голос.
   - Что еще за чертовщина? - произнес второй.
   - А ну, вылезай! - сказал третий.
   - Что ты орешь, как резаный? - проговорил четвертый, и тут меня
  схватили, рванули безо всяких церемоний - и я мигом очутился в обществе
  самого грубого мужичья. Очнулся я от забытья