камине весело пылал огонь. За фортепьяно сидела молодая, очень
  красивая женщина и пела арию из какой-то оперы Беллини. Увидев гостя,
  она прервала пение и приветствовала меня с очаровательной любезностью.
  Говорила она негромко, во всей манере сквозила какая-то покорная
  мягкость. Мне почудилась скрытая печаль в ее лице, удивительная
  бледность которого была, на мой вкус, не лишена приятности. Она была в
  глубоком трауре и пробуждала в моем сердце смешанное чувство уважения,
  интереса и восхищения.
   Мне приходилось слышать в Париже, что заведение мосье Майяра основано
  на тех принципах, которые в просторечии именуются "системой поблажек",
  что наказания здесь не применяются вовсе, что даже к изоляции стараются
  прибегать пореже, что пациенты, находясь под тайным надзором,
  пользуются, на первый взгляд, немалой свободой и что большинству из них
  разрешается разгуливать по дому и саду в обычной одежде, какую носят
  здоровые люди.
   Памятуя обо всем этом, я держался весьма осмотрительно, беседуя с
  молодой дамой, ибо полной уверенности, что она в здравом уме, у меня не
  было; и точно, в глазах ее я заметил какой-то беспокойный блеск, который
  почти убедил меня в противном. Поэтому я ограничивался общими темами и
  такими замечаниями, которые, по моему разумению, не могли рассердить или
  взволновать даже сумасшедшего. На все, что я говорил, она отвечала
  вполне разумно, а собственные ее высказывания были исполнены трезвости и
  здравого