алдой, а
  ставни кто-то неистово тряс, стараясь сорвать.
   Поднялась ужасная сумятица. Мосье Майяр, к моему крайнему изумлению,
  юркнул за буфет. Я ожидал от него большего самообладания. Оркестранты,
  которые вот уже с четверть часа были, по-видимому, слишком пьяны, чтобы
  заниматься своим делом, все разом вскочили на ноги, бросились к
  инструментам и, вскарабкавшись на свой стол, дружно заиграли "Янки
  Дудл", исполнив его на фоне всего этого шума и гама, может быть, не
  совсем точно, но зато с воодушевлением сверхъестественным.
   Тем временем на главный обеденный стол вскочил, опрокидывая бутылки и
  стаканы, тот самый господин, которого недавно с таким трудом удалось
  удержать от этого поступка. Устроившись поудобнее, он начал произносить
  речь, и она, несомненно, оказалась бы блестящей, если бы только была
  малейшая возможность ее услышать. В ту же минуту человек, питавший
  пристрастие к волчкам, принялся с неисчерпаемей энергией кружиться по
  комнате, вытянув руки под прямым углом к туловищу, так что он, и правда,
  в точности походил на волчок и сшибал с ног всех, кто попадался ему на
  пути. А тут еще, услышав бешеное хлопанье пробки и шипение шампанского,
  я обнаружил в конце концов, что оно исходит от того субъекта, который во
  время обеда изображал бутылку этого благородного напитка. Затем и
  человек-лягушка принялся квакать с таким усердием, как будто от каждого
  издаваемого им звука зависело спасение его души. Вдобавок ко всему,