ескочили
  барьер, понеслись дальше с громкими криками и пьяным гиканьем и вскоре
  затерялись в лабиринте зловонных извилистых улиц.
   Конечно, если бы они не были пьяны до бесчувствия, сознание
  безвыходности их положения парализовало бы их, а они и без того стояли
  нетвердо на ногах. Стало холодно, моросил дождь. Камни, вывороченные из
  мостовой, валялись где попало среди высокой, цеплявшейся за ноги, буйно
  разросшейся травы. Обломки домов завалили улицы. Кругом стоял удушливый
  смрад, и при мертвенно бледном свете, излучаемом мглистым тлетворным
  воздухом даже в самую темную ночь, можно было увидеть то там, то здесь в
  переулках и в жилищах с выбитыми стеклами разлагающийся труп ночного
  разбойника, настигнутого рукою чумы в ту самую минуту, когда он грабил.
   Но даже эти препятствия и картины ужасов не могли остановить людей от
  природы храбрых, отвага которых была к тому же подогрета элем, -- и вот уже
  наши матросы, пошатываясь и стараясь, насколько позволял им алкоголь, не
  уклоняться в сторону, спешили прямо в пасть смерти. Вперед, все вперед бежал
  угрюмый Дылда, пробуждая многоголосое тоскливое эхо своим диким гиканьем,
  напоминавшим военный клич индейцев; вперед, все вперед спешил за ним
  вразвалку коротышка Хью Смоленый, вцепившись в куртку своего более
  предприимчивого товарища, и из глубины его могучих легких вырывались басовые
  ноты, подобные бычьему реву, еще более оглушительные,