рости со стороны мистера Челноука лишь для того, чтобы
  показать вам, насколько близкими были отношения двух друзей.
   Так вот, в то воскресное утро, о котором идет речь, когда стало уже
  совершенно ясно, что с мистером Челноуком случилось что-то неладное,
  никто, по-моему, не был потрясен глубже, чем "старина Чарли Душкине". В
  первую минуту, услыхав, что лошадь вернулась домой без хозяина и без
  седельных вьюков, вся залитая кровью, струившейся из раны, - пистолетная
  пуля пробила насквозь грудь несчастного животного, хоть и не уложила его
  на месте, - услыхав об этом, он весь побелел, как будто пропавший был
  его любимым братом или отцом, и задрожал всем телом, словно в тяжком
  пароксизме лихорадки.
   Сначала он был слишком поглощен своим горем для того, чтобы начать
  действовать или обдумать какой-либо план, и даже довольно долго
  уговаривал остальных друзей мистера Челноука не поднимать пока шума:
  лучше всего-де подождать немного - скажем, неделю-две или месяц-другой,
  - авось что-нибудь да выяснится или, глядишь, появится и сам мистер
  Челноук, собственной персоной, и объяснит, почему ему вздумалось
  отправить лошадь домой. Я полагаю, вам не раз случалось замечать это
  желание повременить, помешкать у людей, которых гложет мучительная
  скорбь. Душа их словно оцепенела, они испытывают ужас перед всяким
  подобием действия и ни на что в мире не променяют возможности лежать в
  постели и, как выражаются пожилые дамы,