го походила на огромную бочку
  из-под октябрьского пива, с пробитым верхом, стоявшую в углу. Ее округлое,
  как шар, красное и распухшее лицо отличалось той же странностью, что и лицо
  председателя, -- вернее сказать, в нем тоже не было ничего примечательного,
  кроме одной черты, которая настолько бросалась в глаза, что не упомянуть о
  ней невозможно. Наблюдательный Хью Смоленый тут же заметил, что каждый из
  присутствующих отмечен какой-нибудь чудовищной особенностью, словно он взял
  себе монополию на одну часть физиономии. У леди, о которой мы ведем речь,
  выделялся рот. Он протянулся зияющей щелью от правого до левого уха, и
  подвески ее серег то и дело проваливались в эту щель. Однако бедняжка изо
  всех сил старалась держать рот закрытым -- уж очень ей хотелось сохранять
  тот величественный вид, который придавал ей тесный, туго накрахмаленный,
  тщательно отутюженный саван, стянутый у шеи батистовым гофрированным рюшем.
   По правую руку от нее сидела миниатюрная молодая особа, которой она,
  видимо, покровительствовала. Дрожь исхудалых пальцев, синева губ, легкий
  лихорадочный румянец, пятнами окрасивший свинцово-серое лицо этого нежного
  создания, -- все говорило о том, что у нее скоротечная чахотка. В манерах
  молодой леди чувствовался подлинный haut t0n (светский тон [фр.]); с
  непринужденной грацией носила она свободную, очень элегантную погребальную
  сорочку из тончайшего батиста; волосы кольцами ниспадали на шею; на губах
  играла