рала томная улыбка; но ее нос, необычайно длинный и тонкий, подвижный,
  похожий на хобот, весь в угрях, закрывал нижнюю губу и, несмотря на
  изящество, с каким она перебрасывала его кончиком языка туда и сюда,
  придавал ее лицу какое-то непристойное выражение.
   По другую сторону стола, налево то леди, страдавшей водянкой,
  расположился отекший, страдающий астмой и подагрой старичок; его щеки лежали
  на плечах, как два бурдюка, полных красного портвейна. Руки он скрестил на
  груди, свою забинтованную ногу положил на стол и, по всей видимости,
  чувствовал себя очень важной персоной. Старичок явно гордился каждым дюймом
  своей наружности, но больше всего он наслаждался тем вниманием, какое
  вызывал его пестрый сюртук. Еще бы -- сюртук этот, наверное, стоил ему
  больших денег и сидел на нем превосходно; скроен он был из причудливо
  расшитого шелкового шарфа, какими обвивают щиты с пышными гербами, которые в
  Англии и в других странах вывешиваются на домах старой аристократии.
   Рядом с ним, по правую руку от председателя, матросы увидели
  джентльмена в длинных белых чулках и бязевых кальсонах. Он уморительно
  дергался всем телом в приступе "трясучки", как определил про себя Хью
  Смоленый. Его гладко выбритые щеки и подбородок стягивала муслиновая
  повязка, запястья ему также связали, и таким образом он был лишен
  возможности злоупотреблять горячительными напитками, в изобилии стоявшими