а
  столе, -- предосторожность, как подумал Дылда, необходимая, принимая во
  внимание бессмысленное выражение лица этого закоренелого пьянчуги, который,
  наверное, и забыл, когда был трезв. Но его гигантские уши уж никак не
  удалось бы связать, и они тянулись вверх, судорожно настораживаясь всякий
  раз, когда хлопала пробка.
   Лицом к нему возлежал шестой и последний собутыльник -- до странности
  одеревенелый джентльмен; он был разбит параличом и, честно говоря, должен
  был прескверно себя чувствовать в своем неудобном, хоть и весьма
  оригинальном туалете. Одет он был в новешенький нарядный гроб. Поперечная
  стенка давила на голову этого облаченного в гроб человека, нависая подобно
  капюшону, что придавало его лицу неописуемо забавный вид. По бокам гроба
  были сделаны отверстия для рук, скорее ради удобства, чем ради красоты. При
  всем том, наряд этот не позволял его обладателю сидеть прямо, как остальные,
  и, лежа под углом в сорок пять градусов, откинувшись назад к стенке, он
  закатывал к потолку белки своих огромных вытаращенных глаз, словно сам
  бесконечно изумлялся их чудовищной величине.
   Перед каждым из пирующих стоял разбитый череп, заменивший ему кубок.
  Над столом покачивался скелет, он висел на веревке, обвязанной вокруг ноги и
  протянутой через кольцо в потолке. Другая нога отскакивала под прямым углом,
  отчего костяк при малейшем дуновении ветерка, проникавшего в комнату,
  дребезжал, подпрыгивал и раскачивался