ты должен бежать. В тишине мой голос звучал очень
  странно. Я надеялся встретить кого-нибудь у ворот - сторожа, крестьянку,
  кого угодно. Мне просто хотелось задать вопрос и получить на него ответ. Но
  Господь, дабы испытать меня, сделал утро совершенно безлюдным. Лишь далеко в
  поле кто-то работал на тракторе. И справа высился собор, презиравший
  преходящие людские страдания. Потом я вспомнил, что в сквере стоит моя
  машина, и тогда наконец побежал.
   Выехав на тополевую аллею, я увидел такое же скопление народа перед домом
  Бонафу, как и в первый день. Они наблюдали за мной с нескрываемым
  любопытством, потому что я совершенно не был похож на обычного посетителя.
  "Острый приступ", - вероятно, решили они. Я прошел прямо к дому и постучал в
  дверь. Никто не отозвался. Я опять принялся стучать. Сзади что-то сказали на
  местном диалекте, но я не понял. Наконец дверь открылась, и на пороге
  появился Бонафу, он был в ярости. Потом он узнал меня.
   - Ах, это вы, - сказал он, - заходите. Целитель был, как обычно, в
  рубашке без пиджака. В маленькой пыльной прихожей он как будто заколебался.
  Там в ожидании приема сидели четыре человека, в том числе женщина в черной
  соломенной шляпке, украшенной искусственными фруктами; трое мужчин держались
  поодаль. Бонафу огляделся, словно ища, куда бы меня усадить, и не имея силы
  или смелости заговорить первым. И вдруг где-то на втором этаже раздался
  неистовый вопль, и его