с больного дерева, выдергивала сорную
  траву или высматривала в цветке розы тлю.
   Возвращаясь, она, похоже, была очень довольна собой, парком и домом.
  Прежде чем войти в дом, она в последний раз оглядывалась, словно желая
  убедиться, что все на месте и можно начинать день.
   Когда я разливал в чашки дымящийся кофе и обжигал пальцы гренками, Тереза
  давала мне подробный отчет о том, что произошло за ночь. Шипы у роз
  притупились, говорила она, и птицы почуяли холод - только не щеглы, конечно.
  Черные дрозды например. Они стали такие задумчивые и все время дрожат. Мы
  никогда не говорили о будущем, о котором нам так хотелось не думать.
   А потом следовала прогулка. Мы выходили в сумерках рука об руку одни под
  розовато-лиловым небом. Наше счастье состояло из тишины, чудесной музыки без
  нот.
   Однажды, после одной из таких прогулок, наш разговор неожиданно
  превратился в философский диспут. В тот день Тереза долго созерцала
  окутанные туманом дальние холмы, похожие на каких-то диковинных животных.
   - Ты когда-нибудь думал, что может быть за ними?
   - Нет, зачем?
   - И тебе никогда не хотелось пойти посмотреть?
   - Мне это ни к чему. Я и так знаю. Все то же самое.
   - Не правда. В мире очень много вещей, которых мы не знаем.
   - Есть только одна вещь, - возразил я. - Все вещи это просто ее разные
  проявления.
   Тогда она взглянула на меня, словно говоря: "Ты ничего не понимаешь!" Но
  потом снизошла