слились воедино в
  радугу, сияющую блаженством.
   - Ты очень опасный человек, - сказала Тереза, вставая, когда все было
  кончено. Я еще витал где-то в долине Иегосафатской. Натянув брюки и
  застегнув ремень, я ползал на четвереньках по полу, разыскивая трубку, очки
  и блокнот. Потом я медленно поднялся, все еще ощущая себя счастливым, и
  сказал, что, наверное, звери тоже испытывают радость после спаривания. Но
  она не слушала.
   Становилось все холоднее. Прошло уже шесть дней, и все это время я как
  будто только и делал, что колол дрова да сваливал их возле камина. Надо
  признать, дом был отлично приспособлен к зиме и лишь слегка поскрипывал на
  ветру. Он напоминал большой прочный корабль, идущий с развернутыми парусами,
  медленно и величественно, навстречу холодам. Парк тоже был очень красив.
  Дом, парк, Тереза и я образовали неразрывное целое, и никто не знал, что из
  этого выйдет. Все шло хорошо, пока не наступил последний восьмой день, когда
  с утра вдруг подул сильный ветер и стрелка барометра в кухне отклонилась на
  несколько делений.
   - Всегда так начинается, - сказала Тереза. (Что, моя маленькая?
  Несчастье?...) До середины дня она простояла у окна, иногда слегка касаясь
  губами оконного стекла, и на нем появлялись и исчезали маленькие пятна
  тепла. Я подошел к ней и, чтобы привлечь ее внимание, поцокал языком. Тереза
  обернулась и улыбнулась, словно желая показать, что она вовсе не сердится.