разыгрывать
  роль оскорбленного отца, то она ему вполне подходила. У меня наготове была
  бомба, уже снабженная взрывателем. Я любовно погладил ее, но не спешил
  доставать, потому что знал: она взорвет нас обоих.
   - Я хочу сказать, что она ничего не воспринимает легко. Вы, вероятно, не
  знаете: когда она была совсем маленькой, ее фактически бросила мать. Быть
  покинутой очень тяжело, но быть покинутой дважды - это слишком.
   - Я не переношу психоанализ, - заявил я. Бонафу обернулся и посмотрел на
  меня, его молчание было упреком за абсурдность моего ответа. "Это все, что
  вы можете сказать?" - как будто говорил его взгляд.
   - Что мне делать? - продолжал я. - Очевидно, вам все известно. Вы хотите
  сказать, что я не должен был начинать? Но теперь слишком поздно. А значит,
  все равно.
   - Все равно? Что вы имеете в виду?
   - Пойдемте со мной, - сказал я и повел его к двери. - Пора раскрывать
  карты.
   И когда мы спустились, я почти без подготовки обрушил на них свою
  информацию, как будто объявляя репертуар местного театра на следующий сезон.
   - Я вернусь через десять дней. Думаю, этого будет достаточно, чтобы
  уладить все дела, и больше не уеду никогда. Я взглянул на Терезу. Ее лицо
  словно витало в воздухе само по себе. Я напишу тебе, - сказал я, - напиши
  мне тоже, дорогая.
   Слезы потекли по ее щекам, но она не пошевелилась. Я "прижал ее к груди,
  погладил похожее на раковинку ухо. Потом быстро вышел.