да.
   - Не знаю. Доедай. - Он с ужасным хрустом поедал свою редиску. - Бывает
  ли вообще другой выход? Хрум!
   Если бы он был, мы бы знали. Сколько мужчин и женщин бросали друг друга,
  пытаясь начать спектакль заново.
   - А что делают другие люди?
   - Как ты будешь там жить? - спросил он вместо ответа.
   Это меня не беспокоило. Тут моя совесть чиста.
   - Я разберу себя на части, - сказал я, - прочищу как следует весь
  механизм, смажу маслом и соберу опять.
   Я долго говорил о загрязнении окружающей среды, о больном обществе, о
  необходимости спасения души, я говорил о Евангелии, о Коране, о романе,
  который мне так хотелось написать, и о цели жизни. Под конец я хотел
  поговорить о Терезе, но он перебил меня:
   - Короче, полинезийский мираж.
   - Что?
   - На вашем острове, наверное, есть атолл? И на закате приходят туземцы и
  бренчат на своих мандолинах, а небо зеленеет?
   Меня не столько задевал сарказм Декампа, сколько его ужасный аппетит.
  Каждый кусок говядины увеличивал силу, которая разрушала мою новую игрушку.
   - У тебя нет выбора, - заключил он, - ты вернешься. Но сначала ты должен
  туда поехать.
   - Ну-ну, продолжай, - сказал я. Нечто подобное мне и хотелось услышать.
   - Именно так я говорил себе, когда хотел все бросить и уехать в Индию. Но
  я не сделал этого и до сих пор жалею.
   - Продолжай...
   - Некогда... - отмахнулся он, изучая меню. - Закажу-ка я этот пудинг под
  называнием "Летающий