- Ты действительно хочешь на станцию? Она кивнула, не в силах произнести
  ни слова. Остальное было весьма печально. Я вновь водрузил свою амазонку на
  раму. Ее спина, прижавшаяся к моей груди, казалась мне тяжелейшим грузом, а
  мои ноги, нажимавшие на педали, - не более чем дрожащим отражением в реке.
  Когда мы добрались до станции, пришлось ждать у билетной кассы. Других
  пассажиров не было, но не было и кассира. Потом он наконец появился. Щелчок
  компостера - как печать судьбы. Платформа. Часы. Аушвитц. Снова ожидание. Мы
  приехали на 20 минут раньше, и нам нечего было сказать друг другу.
   Но Тереза все равно говорила. Она скоро оправилась. Не в ее характере
  было страдать. Слова медленно текли, сливаясь в неоконченные фразы. Тереза
  говорила об облаке, которое проплывало над станцией, она интересовалась,
  откуда оно прилетело и куда улетит. "Оно умрет раньше, чем достигнет гор", -
  сказала она, судьба облаков занимала меня не больше, чем перемещение пауков
  по стене, слонов по шахматной доске или вурдалаков по болоту.
   И вдруг, когда поезд уже приближался к станции, Тереза взглянула на меня
  с торжественным видом.
   - Ты жалеешь, - спросила она, и ее нижняя губа дрогнула, - жалеешь, что
  встретил меня?
   - Нет, - ответил я, - но меня удивляет одна вещь. Почему вдруг
  оказывается, что два человека любят друг друга?
   - Они не любят, - сказала она. - С чего ты взял, что они любят?
   - Перестань, Тереза!
   Из-за