нее хорошо. В
  некоторые вечера она превосходно, а иногда с трудом вставала утром с постели
  и казалась необычно вялой. Но больше всего меня тревожило ее ненасытное
  желание жить, быть в движении, танцевать, ходить в гости, гулять, есть,
  заниматься любовью, работать. Как будто ее время истекало. Тик, тик, тик,
  тик. Словно какой-то демон постоянно нашептывал ей: "Поспеши, моя милая,
  тебе осталось недолго".
   - Серж, давай сходим куда-нибудь сегодня.
   - Но, дорогая, мы и так ходили "куда-нибудь" всю неделю.
   - Да, я знаю. Но я не устала.
   И мы выходили из дома. Это было всегда одно и тоже: самовлюбленные
  женщины с жидкими прическами, страдающие одышкой мужчины, которые отводили
  вас в угол, чтобы поговорить о новых левых демократах. "Серж, открылся новый
  клуб, давай сходим". В клубе пахло потом и звучала та самая пластинка,
  которая преследовала меня везде, куда бы я ни отправлялся: дома у приятелей,
  в ресторанах, в машине - какой-то молодой кретин-англичанин, завывавший
  утробным голосом.
   - Дорогая, тебе надо измерить температуру, - говорил я довольно
  прозаическим тоном, когда мы возвращались. Может это был просто плод
  воображения, но она казалась мне слишком теплой в постели. И она потеряла по
  меньшей мере восемь фунтов. Но Ким раз и навсегда решила наплевать на
  термометры, пилюли и докторов. Это была ее "Христианская Наука". "Во всяком
  случае, я чувствую себя хорошо". Однажды