, Бобби сказал голосу, чтобы он заткнулся. И голос заткнулся.
   Подходя к дому, он увидел, что его мать снова сидит на качелях, на этот
  раз штопая рукав халата. Она подняла глаза - они опухли, веки покраснели. В
  одной руке она сжимала бумажную салфеточку.
   - Мам?..
   "Что не так?" - мысленно докончил он, но договорить вслух было бы
  неразумно. Напросился бы на неприятности. Нет, его не стукнуло, как тогда в
  Сейвин-Роке, но он ведь хорошо ее знал, как она смотрела на него, когда была
  расстроена, то, как сжималась в кулак рука с салфеточкой. Она глубоко
  вздохнула и выпрямилась, готовая дать бой, если ей станут перечить.
   - Что? - спросила она его. - У тебя что-то на уме, кроме твоих волосьев?
   - Нет, - сказал он, и собственный голос показался ему неловким и странно
  робким. - Я был в Стерлинг-Хаусе. Списки бейсбольных команд вывешены. Я в
  это лето опять Волк.
   Она кивнула и немного расслабилась.
   - Думаю, на будущий год ты выбьешься во Львы. - Она сняла рабочую
  корзинку с качелей, поставила ее на пол и похлопала ладонью по
  освобожденному месту. - Посиди рядышком со мною, Бобби. Мне надо тебе
  кое-что сказать, Бобби сел с самыми дурными предчувствиями - как-никак она
  плакала, и голос у нее был очень серьезный, - но все оказалось ерундой, во
  всяком случае, насколько он мог судить.
   - Мистер Бидермен... Дон.., пригласил меня поехать с ним и мистером
  Кушманом и мистером Дином на семинар в Провиденсе. Для