и
  маникюр. Бобби толком не знал, что такое маникюр. Ему пришлось спросить у
  Теда.
   Приготовления эти ее вроде бы увлекали, но в ней крылась и какая-то
  угрюмость. Она была как десантник перед штурмом береговых вражеских
  укреплений или парашютист, готовящийся к прыжку за линией фронта. Один
  вечерний телефонный разговор перешел в спор шепотом - Бобби думал, что
  говорила она с мистером Бидерменом, но уверен не был. В субботу Бобби вошел
  к ней в спальню и увидел, что она рассматривает два новых платья - "выходные
  платья", - одно с узенькими бретельками, а другое и вовсе без бретелек,
  только верх, как у купальника. Коробки из-под них валялись на полу, из них
  пеной выбивалась папиросная бумага. Его мама стояла над платьями и глядела
  на них с выражением, какого Бобби еще никогда у нее не видел: огромные
  глаза, сдвинутые брови, напряженные белые щеки, на которых горели алые пятна
  румян. Одну руку она прижимала ко рту, и он расслышал костяное пощелкивание
  - она грызла ногти. В пепельнице на бюро дымилась сигарета, видимо, забытая.
  Ее огромные глаза метались от платья к платью.
   - Мам? - спросил Бобби, и она подпрыгнула - по-настоящему подпрыгнула.
  Затем молниеносно обернулась к нему, и ее губы сложились в гримасу.
   - Ох, черт! - почти зарычала она. - Ты что - НЕ ПОСТУЧАЛ?!
   - Извини, - сказал он и начал пятиться к двери. Его мать никогда прежде
  не говорила, чтобы он стучал. - Мам, тебе плохо?
   - Очень даже хорошо! - Она увидела