ать.
   Кэрол на секунду была ошеломлена - испугана. Потом она вскочила со
  скамейки, подбежала к нему и обняла.
   - Все хорошо, - сказала она. - Все хорошо, Бобби, не плачь, все хорошо.
   Почти ослепнув от слез и расплакавшись еще пуще - будто в голове у него
  бушевала летняя гроза, - Бобби покорно пошел с ней к густой купе деревьев,
  которые могли заслонить их от бейсбольных полей и главных дорожек. Кэрол
  села на траву, все еще обнимая его одной рукой, а другой поглаживая потные
  колючки его ежика. Некоторое время она ничего не говорила, а Бобби не сумел
  бы произнести ни слова; он мог только рыдать, пока у него не заболело горло,
  а глазные яблоки не задергались в глазницах.
   Наконец интервалы между всхлипываниями удлинились. Он выпрямился и утер
  лицо рукавом, ужаснувшись тому, что почувствовал, и устыдившись: это ведь
  были не только слезы, а еще - сопли и слюни. Он, наверное, всю ее измазал.
   Но Кэрол как будто и внимания не обратила. Она погладила его мокрое лицо.
  Бобби вывернулся из-под ее пальцев, еще раз всхлипнул и уставился вниз на
  траву. Его зрение, омытое слезами, казалось почти сверхъестественно ясным.
  Он видел каждый одуванчик, каждую травинку.
   - Все хорошо, - сказала Кэрол, но Бобби от стыда все еще не мог
  посмотреть на нее.
   Некоторое время они сидели молча, а потом Кэрол сказала:
   - Бобби, я буду твоей девочкой, если хочешь.
   - Так ты уже моя девочка, - сказал Бобби.
   - Тогда объясни мне, что случилось?
   И Бобби