на умолкла. Потом годы и годы Бобби вновь и вновь проигрывал этот
  момент, видел все больше и больше того, что увидела его мать, когда
  вернулась из своей катастрофической поездки в Провидено: ее сын на коленях у
  кресла, в котором старик, который ей никогда не нравился и не внушал
  доверия, сидит с девочкой на коленях. У девочки ошеломленный вид. Ее волосы
  слиплись от пота. Блузка с нее сорвана - лоскутья валяются на полу - и, хотя
  ее собственные глаза сильно заплыли, Лиз, конечно, заметила синяки Кэрол -
  один на плече, один на ребрах, один на животе.
   И Кэрол, и Бобби, и Тед Бротиген увидели Лиз с той же поразительной
  вневременной четкостью: два подбитых глаза (собственно говоря, правый глаз
  был лишь злым блеском в посиневшей припухлости), вздувшаяся, лопнувшая в
  двух местах нижняя губа, все еще в присохшей крови, будто в мерзкой засохшей
  помаде, сдвинутый на сторону нос, крюком нависший надо ртом, будто нос
  ведьмы из комикса.
   Тишина, мгновение осознающей тишины в середине жаркого летнего дня.
  Где-то раздался выхлоп. Где-то закричал мальчик: "Да ну же, ребята!" А
  сзади, с Колония-стрит, доносился звук, который для Бобби особенно сильно
  ассоциировался с его детством вообще и этим четвергом в частности: Баузер
  миссис О'Хары лаял, все дальше вторгаясь в двадцатый век, "руф-руф-руф".
   "Джек ее сцапал, - подумал Бобби. - Джек Меридью и его дружки нимроды".
   - Ох ты! Что случилось? - спросил он ее, нарушив тишину. Он не