згляд на Теда, который сидел в кресле с высокой спинкой, а столик лежал у
  него на коленях, и ножки почти втыкались ему в лицо. Теперь кровь капала и
  из одной щеки, а волосы из седых стали ржаво-красными. Он попытался
  заговорить, но из его груди вырвался сухой корежащий кашель старого
  курильщика.
   - Грязный старикашка! Грязный, грязный старикашка! Да за два цента я бы
  сдернула с тебя штаны и с корнем вырвала бы твою грязную штуковину!
   Она обернулась и еще раз посмотрела на своего скорчившегося сына, и
  выражение, которое Бобби уловил в том ее глазу, который вообще был виден, -
  презрение, обвинение - заставило его заплакать еще сильнее. Она не сказала;
  "И ты тоже!", но он прочел это у нее в глазу. Потом она опять накинулась на
  Теда:
   - Знаешь что? Ты сейчас отправишься в тюрьму! - Она ткнула в него
  пальцем, и даже сквозь слезы Бобби увидел, что с него исчез ноготь, который
  был на месте, когда она уехала в "мерее" мистера Бидермена, - остался только
  кровавый рубец. Голос у нее был придушенный, но словно бы начинал звучать
  громче, когда переваливал через ее распухшую нижнюю губу. - Сейчас я вызову
  полицию. Если ты хоть что-то соображаешь, так сиди смирно, пока я буду
  звонить. Просто прикуси язык и сиди смирно. - Голос ее все поднимался,
  поднимался... Пальцы, исцарапанные, распухшие в суставах, с изуродованными
  ногтями, сжались в кулаки, которыми она погрозила ему. - Если попробуешь
  сбежать, я тебя догоню и располосую