ием чихнуть, удерживая запах в себе, запечатлевая его у себя в памяти,
  как только мог, крепко зажмурив глаза, а в окно доносился нескончаемый,
  неизымаемый лай Баузера, теперь призывая мрак, точно сон: руф-руф-руф,
  руф-руф-руф.
   Он поставил пепельницу на стол. Потребность чихнуть исчезла. "Буду курить
  "честерфилдки", - решил он. - Буду курить их всю жизнь".
   Он спустился по лестнице, держа книжки перед собой и вновь почти
  прижимаясь к перилам, когда спускался со второго этажа в вестибюль. Он
  проскользнул в квартиру, на цыпочках прошел через гостиную (его мать все еще
  храпела и даже громче, чем раньше) к себе. Книжки он засунул под кровать -
  как мог дальше. Если мама их найдет, он скажет, что их ему дал мистер
  Бертон. Это было вранье, но скажи он правду, она их отберет. Кроме того,
  вранье теперь не казалось чем-то таким уж скверным. Вранье могло стать
  необходимостью. А со временем - так и удовольствием.
   Что дальше? Урчание в животе решило дело. Два бутерброда с арахисовым
  маслом - вот что дальше.
   Он направился к кухне мимо полуоткрытой двери в спальню его матери, даже
  не подумав об этом, но затем остановился. Она ворочалась на постели. Ее храп
  стал прерывистым, она разговаривала во сне. Тихие стонущие слова, которые
  Бобби не удавалось разобрать, но тут он понял, что разбирать ему их и не
  надо. Он все равно ее слышал. И что-то видел. Ее мысли? Ее сон? Но чем бы
  это ни было, оно было жутким.
   Он сумел сделать еще