тигена, - думал Бобби. - Он старый дворняга, но мы любим
  его. Вы не видели..."
   Прежде чем лечь, она опустила шторы, и теперь в спальне было очень темно.
  Он сделал еще шаг и снова остановился - у столика с зеркалом, перед которым
  она иногда сидела, накладывая макияж. Там лежала ее сумочка. Бобби подумал о
  том, как Тед его обнял - чего Бобби так хотел, в чем он так нуждался. Тед
  поглаживал его спину, подпирал ладонями его затылок. "Мои прикосновения
  передают.., что-то вроде окна", - сказал ему Тед, когда они возвращались на
  такси из Бриджпорта. И теперь, стоя возле гримерного столика своей матери и
  стиснув кулаки, Бобби попробовал заглянуть через это окно в ее сознание.
   Он увидел обрывки того, как она возвращалась домой на поезде, одиноко
  скорчившись в уголке, заглядывая в десять тысяч задних дворов между
  Провиденсом и Харвичем, чтобы как можно меньше людей могли рассмотреть ее
  лицо; он увидел, как она обнаружила ярко-зеленый брелок на кольце для ключей
  на полке возле стакана с зубной щеткой, когда Кэрол надевала ее старую
  блузку; увидел, как она вела Кэрол к ней домой, задавая ей один за другим
  вопросы, вопросы, вопросы, будто выстреливала их, как пули из автомата.
  Кэрол, слишком потрясенная и измученная, чтобы притворяться, ответила на них
  все. Бобби увидел, как его мать шла - хромая - в Коммонвелф-парк, услышал,
  как она думает: "Если бы хоть какую-то пользу извлечь из этого кошмара, если
  бы хоть какую-то пользу, хоть что-нибудь..."